Отключение от аппарата

Великобритания разрешила отключать пациентов от системы жизнеобеспечения по согласию врачей и родственников. Почему это невозможно в России? Разбирался Иван Корякин.

52-летний британский банкир — «господин И» — вел активный образ жизни, пока не перенес инсульт, пишет BBC. После этого он впал в вегетативное состояние: лежал без сознания, а пищу и воду мог получать только с помощью системы жизнеобеспечения. Мужчину поддерживал аппарат искусственной вентиляции легких. До тех пор, пока его не отключили. Лечащий врач пришел к выводу, что улучшения не будет — даже если пациент очнется, остаток жизни он будет страдать от сильных болей. Приглашенный родственниками нейрохирург со своим коллегой согласился.

Такая практика в Британии — в порядке вещей, говорит эксперт по медицинскому праву, генеральный директор юридического бюро «Золотое сечение» Асад Юсуфов: «Британская система права допускает, с точки зрения общественных интересов — интересов родственников, даже самого человека, который, может быть, сильно страдает, не выйдет из вегетативного состояния — прекращение мучений человека».

Но согласия врачей и родственников было недостаточно — необходимо было выиграть дело в суде. Национальная система здравоохранения Соединенного Королевства посчитала, что история банкира может стать прецедентом. Так в итоге и получилось: назначенный Министерством юстиции адвокат не смог — насколько это уместно — защитить пациента.

По сути, это была формальность, говорит бывший судмедэксперт, председатель коллегии адвокатов «Вашъ юридический поверенный» Константин Трапаидзе: «В этом случае мнение врачей приравнивается к экспертному, если такое заключение медицинское в документах было. Родственники согласны, защита его интересов со стороны Министерства юстиции носит формальный характер, это ни к чему бы не привело, кроме как трате времени суда и денег налогоплательщиков».

А что в России?

Закон четко определяет, что такое смерть пациента и когда она наступает.

Здесь — со смертью мозга. В каждом случае ее диагностирует консилиум врачей. Одного пациента могут годами держать подключенным к аппарату, а другого – нет. Мнение родственников не играет решающей роли.

Врач-реаниматолог Сергей Сеньчуков, он же иеромонах Феодорит, считает, что именно медикам должен быть доверен вопрос жизни и смерти: «Человек лишен сознания, но это не значит, что он лишен чувств. У него есть чувствительность, он реагирует на боль. При этом было бы справедливо утверждать, что отключение от аппарата — это причинение смерти от голода и жажды».

Но по-другому в России и не будет — государство считает себя единственным арбитром даже в самых серьезных вопросах, рассуждает юрист Асад Юсуфов: «У нас преобладают государственные интересы над какими-либо иными — над частной собственностью, над интересами семьи, над интересами общества. Всегда приоритет государственного интереса над частным».

Хотя в этих спорах, помимо гуманности и этики, есть еще один аспект: поддержание жизни человека стоит миллионы рублей или сотни тысяч фунтов. В Британии теперь опасаются, что решения об отключения от системы жизнеобеспечения будут принимать «исходя не из тех причин».

Можно ли отключить больного от аппарата жизнеобеспечения?

Вопрос: У нас в семье трагедия. Отец находится в коме уже больше года. Но сейчас врачи говорят, что больше сделать ничего нельзя, что отец нежилец и предлагают нам отключить отца от аппаратов жизнеобеспечения. Можно ли отключить больного от аппарата искусственного поддержания жизни согласно Шариату?

Ответ:

«Нельзя отключать или препятствовать установлению аппарата поддержания жизни для больного, кроме как в том случае, когда твердо можно сказать, что больной уподобился мёртвому из-за полного прекращения деятельности его мозга или же из-за полной остановки сердца и дыхания больного настолько, что врачи утверждают невозможность возвращения к прежнему состоянию».

«Дозволено отключить больного от аппарата поддержания жизни при обстоятельстве, когда все функции мозга полностью прекратили свою деятельность, и три опытных врача-специалиста единогласны, что возвращение к прежнему состоянию невозможно, даже если есть дыхание, а сердце автоматически работает из-за аппарата поддержания жизни. Однако по Шариату выносят решение о смерти человека только после полной остановки сердца и дыхания, когда отключат этот аппарат».

يعد شرعاً أن الشخص قد مات وتترتب جميع الأحكام المقررة شرعا للوفاة عند ذلك إذا تبينت فيه إحدى العلامتين التاليتين

«По Шариату человек считается мёртвым, и все шариатские постановления, связанные со смертью, вступают в силу, когда проявляется одна из двух следующих причин:

إذا توقف قلبه وتنفسه توقفاً تاماً وحكم الأطباء بأن هذه التوقف لا رجعة فيه.

1. Когда полностью останавливается сердце и прекращается дыхание, и врачи утверждают, что возобновление работы сердца и дыхания невозможно.

2. Когда мозг полностью прекратит свою функциональную деятельность, и опытные врачи-специалисты подтвердят невозможность её возобновления, и мозг уже начал разлагаться».

«В таком случае дозволено отключить аппарат поддержания жизни, подключённый к человеку, даже если и функционирует один из таких его органов, как сердце, которое работает автоматически из-за действия аппарата».

«Недозволенно то, что называют убийством из милосердия (эфтаназия). Нет разницы, будь это препятствие в получении больным лекарства или иной способ.

Такое убийство является запретным убийством, которое Посланник Аллаха ﷺ назвал одним из больших грехов. В этом вопросе нет исключений, кроме как в вышеупомянутых случаях, когда больной подобен мёртвому».

وأما منع الدواء الذي تتوقف عليه الحياة ، بحجة التخفيف عن المريض وإنهاء تألمه ومعاناته فلا يجوز وهو من القتل المحرم .

«Что касается препятствия в получении лекарства, от которого зависит жизнь, ссылаясь на то, что это облегчит состояние больного, прекратит его боль и страдания, то это недозволено и считается запретным убийством».

Имам аль-Бухути в книге «Кашшаф аль-Кина'» утверждает:

ولا يجوز قتلها ، أي : البهيمة ، ولا ذبحها

«Недозволено убивать, закалывать животное для облегчения его страданий, потому что оно есть имущество. Закалывание животного есть лишение его жизни, а портить имущество запрещено. Это подобно запрету умерщвлять человека, страдающего от тяжелой болезни или распятого железом, потому что, пока человек жив, его жизнь неприкосновенна по Шариату». (См.: Кашшаф аль-Кина’, т. 5, с. 495).

Заключение:

Из вышеприведённого следует, что ни в коем случае нельзя отключать больного от аппарата искусственного поддержания жизни, если смерть не засвидетельствована тремя опытными врачами, исключающими возможность его реанимирования.

Отдел фетв Муфтията РД

Понравился материал? Пожалуйста, расскажите об этом окружающим, сделайте репост в соцсетях!

Имеют ли право врачи отключить от аппарата жизнеобеспечения?

Юлия, здравствуйте!

Статья 45. Запрет эвтаназии

Медицинским работникам запрещается осуществление эвтаназии, то есть ускорение по просьбе пациента его смерти какими-либо действиями (бездействием) или средствами, в том числе прекращение искусственных мероприятий по поддержанию жизни пациента.

Статья 66. Определение момента смерти человека и прекращения реанимационных мероприятий
1. Моментом смерти человека является момент смерти его мозга или его биологической смерти (необратимой гибели человека).
2. Смерть мозга наступает при полном и необратимом прекращении всех его функций, регистрируемом при работающем сердце и искусственной вентиляции легких.
3. Диагноз смерти мозга устанавливается консилиумом врачей в медицинской организации, в которой находится пациент. В состав консилиума врачей должны быть включены анестезиолог-реаниматолог и невролог, имеющие опыт работы по специальности не менее чем пять лет. В состав консилиума врачей не могут быть включены специалисты, принимающие участие в изъятии и трансплантации (пересадке) органов и (или) тканей.
4. Биологическая смерть человека устанавливается на основании наличия ранних и (или) поздних трупных изменений.

5. Констатация биологической смерти человека осуществляется медицинским работником (врачом или фельдшером).
6. Реанимационные мероприятия прекращаются в случае признания их абсолютно бесперспективными, а именно:
1) при констатации смерти человека на основании смерти головного мозга, в том числе на фоне неэффективного применения полного комплекса реанимационных мероприятий, направленных на поддержание жизни;
2) при неэффективности реанимационных мероприятий, направленных на восстановление жизненно важных функций, в течение тридцати минут;
3) при отсутствии у новорожденного сердцебиения по истечении десяти минут с начала проведения реанимационных мероприятий (искусственной вентиляции легких, массажа сердца, введения лекарственных препаратов).
7. Реанимационные мероприятия не проводятся:
1) при состоянии клинической смерти (остановке жизненно важных функций организма человека (кровообращения и дыхания) потенциально обратимого характера на фоне отсутствия признаков смерти мозга) на фоне прогрессирования достоверно установленных неизлечимых заболеваний или неизлечимых последствий острой травмы, несовместимых с жизнью;
2) при наличии признаков биологической смерти человека.

Право на смерть

Вице-спикер Госдумы Игорь Лебедев написал в своем Twitter, что детям с врожденными пороками развития не стоит появляться на свет, потому что это «мучение, а не жизнь». В обществе слова депутата ожидаемо спровоцировали дискуссию об этичности такого подхода к человеческой жизни. А в пациентских сообществах заявление Лебедева стало поводом в очередной раз заговорить о пассивной эвтаназии. Имеет ли человек право самостоятельно решать — продолжать лечение или отказаться от него, зная, что остаток жизни будет для него мучением? «Лента.ру» записала рассказ реаниматолога одной из клиник Москвы Владимира Михайлова о том, почему некоторые выбирают смерть, когда врачи готовы спасти им жизнь. Свои истории рассказали родственники и друзья тяжелобольных. Поскольку вопрос этот неоднозначен с этической точки зрения, собеседники просили изменить их имена.

Отпускайте с миром

Как врач со стажем могу сказать, что в российской медицине всегда было принято спасать до конца. У пациентов никто не интересовался, чего они сами-то хотят. И, естественно, никто не рассказывал, что с ними будет после такого спасения. Сейчас многие уже знают: если мозг длительное время не функционировал, а после человека реанимировали, большая часть функций организма перестает работать. Оставшееся время пациент может провести практически в коме.

Но это «легкий» вариант. Когда больной без сознания, он хотя бы отключен от внешнего мира. Для некоторых неизлечимых патологий — это роскошь. Самый показательный пример — БАС (боковой амиотрофический склероз). У пациента за несколько лет отказывают двигательные функции, пропадает речь, он не может самостоятельно глотать, дышать. Но при этом интеллект и сознание сохранны. В реанимации таких больных сразу подключают к аппарату искусственной вентиляции легких (ИВЛ). Он все видит, все чувствует, все понимает. Но целыми днями лежит рядом с пикающими приборами. Элементарные вещи: пошевелиться, почесать нос, моргнуть, чихнуть — ему не доступны. При естественном развитии событий такие люди недолго мучились и просто умирали. На аппарате ИВЛ они живут годами.

***

В роддоме у Васко все было хорошо. Но в два месяца я начала обращать внимание, что он совсем не делает попыток держать голову, мало двигает ручками и ножками.(…) Невролог осмотрел его и сказал, что, скорее всего, это генетическое заболевание — спинальная мышечная амиотрофия (СМА), самая тяжелая форма Верднига-Гоффмана. Диагноз подтвердился. (…)

В больнице нам сразу сказали, что это заболевание неизлечимое. Посоветовали начать думать о других детях. На Васко как будто уже поставили крест. Что нам с ним делать, как ухаживать, как помочь ему? Ничего этого в больнице не сказали и выписали нас домой.

Я начала гуглить. Нашла группу родителей в социальной сети «ВКонтакте». Они рассказали мне, что заболевание будет прогрессировать, что скоро Васко перестанет есть, потом начнутся трудности с дыханием. И что у меня есть выбор. Можно поддерживать искусственно жизнь ребенка с помощью аппаратов — откашливателя, санатора, аппарата искусственной вентиляции легких. Тогда ребенок сможет прожить достаточно долго, в Италии есть дети на аппаратах ИВЛ, которым уже 18-20 лет. Но они полностью обездвижены, не могут разговаривать. Интеллект при СМА сохранен, а значит, ребенок будет полностью осознавать все, что с ним происходит. Или можно отказываться от использования всех аппаратов и оказывать ребенку паллиативную помощь, то есть заботиться о качестве его жизни, облегчать страдания с помощью лекарств. Но тогда Васко вряд ли доживет даже до года. (…)

Если бы все эти аппараты, ежедневные медицинские процедуры могли принести хотя бы какую-то пользу… Но я понимала, что впереди нас ждут только ухудшения. Что все манипуляции, трубки и аппараты будут доставлять ребенку страдания. Что жизнь на ИВЛ будет годами мучений для ребенка. Я считаю, что искусственно поддерживать жизнь на аппаратах это как-то неправильно… Каждый делает свой выбор. Я выбрала для Васко паллиативный путь. Если бы в нашей стране была разрешена эвтаназия, то я бы выбрала и этот вариант.(…)

У нас не было проблем как у других детей со СМА, — Васко не синел, хорошо спал ночью. Но как-то пил из бутылочки, поперхнулся, произошла аспирация в легкие, ребенок стал задыхаться, произошла остановка дыхания. Я очень испугалась, когда увидела ребенка с огромными глазами, синеющего…Вызвала скорую.

В больнице, наверное, посчитали, если я знаю диагноз, то я знаю, что это за болезнь. Когда я спросила врача про прогнозы, мне ответили, что «никто никогда не сможет ответить на этот вопрос». В одно утро в больнице я проснулась и увидела, что Васко дышит не так, как обычно.(…). Я взяла его на руки и побежала к медсестре. Вместе мы побежали в реанимацию. Я осталась стоять возле дверей, потом вышла врач и сказала: «Мы подключили его к ИВЛ».

Когда я его увидела, было ужасно. Аппараты, трубки… Я вижу, что он плачет, но не слышу его. Я спросила у врача, почему нет голоса? Мне ответили: «Он же на аппарате».

Как мне говорила заведующая, первые сутки в реанимации Васко был беспокоен, стонал. Потому что он привык быть круглосуточно со мной, у меня на руках. А потом стал, как она выразилась, привыкать к трубке, сживаться с ней. Когда я заходила, он плакал все пять минут, что я там была. Плакал, думаю, потому что узнавал меня и хотел, чтобы я взяла его, ему было страшно там, с незнакомыми лицами, трубками (…)

Паллиативный путь для ребенка даже не обсуждается в больницах. У нас в России только один вариант — сделать все возможное, чтобы поддержать жизнь. Но при этом не предусмотрено никакой помощи для детей на ИВЛ. Государство не обеспечивает детей оборудованием и расходными материалами, чтобы жить на ИВЛ дома. Нет никакой помощи для семей, которые решились забрать ребенка домой. Заведующая реанимации рассказала мне, что до Васко в их отделении был ребенок со СМА, он прожил в реанимации год и умер там, так и не вернувшись домой. (…)

Алеся, мама Васко.

Васко не стало 2 сентября 2015 года, в 7 месяцев в Казанском детском хосписе. Рядом с ним до последней минуты была мама.

Люди, которые не хотели лечиться до последнего, были всегда. Но сейчас их стало больше. Многие так и говорят: пусть я лучше на всю катушку проживу оставшиеся мне полгода, нежели полтора в состоянии овоща. Пациенты с прогрессирующими неизлечимыми болезнями стали интересоваться у реаниматологов: как сделать так, чтобы в заведомо неоднозначных ситуациях тебя не спасали любой ценой. Кто-то даже пробует составлять завещание, заверяет его у нотариуса. В бумагах конкретные указания: в случае таких-то симптомов — не реанимировать. Либо указывается, что «спасательные» мероприятия должны длиться не дольше такого-то времени. Не получилось вытащить — отпускайте с миром.

Юридически такие завещания не имеют силы. Теоретически сегодня в России у пациента есть право на отказ от любых медицинских вмешательств, в том числе и от реанимационных. На практике это не осуществимо. В реанимацию обычно попадают без сознания, под наркозом, некоторые уже в коме. То есть общаться — не могут. Отец, мать, муж готовы подтвердить желание близкого. Но по закону родственники совершеннолетних для больницы — никто. Официально их можно назвать представителями интересов пациентов только если они оформят опекунство, предварительно лишив родного дееспособности. А это процесс долгий, до года.

Но даже если удастся пройти бюрократический квест, все равно выполнить волю больного не удастся. Врач просто побоится. Вдруг завтра тот же родственник начнет везде писать жалобы, что не оказали медицинскую помощь? А это уже уголовное преступление, за которое предусмотрен тюремный срок. Поэтому у пациента всего два способа освободиться от ИВЛ: если у него восстанавливается самостоятельное дыхание (а в ряде случаев это просто невозможно). Второй способ — смерть. Бывает, что пациент или его отчаявшиеся родственники просят отключить аппарат, который лишь продлевает страдания. На это из медицинских работников никто не пойдет, потому что в Уголовном кодексе это будет однозначно истолковано как убийство. Иногда в интернете читаешь бред. Кто-то рассказывает ужастик, что если в реанимации два аппарата ИВЛ заняты неперспективными больными, и привозят «новеньких», то врач делает выбор кому жить, а кому — нет. Это исключено. В случае каких-то форс-мажоров возьмут оборудование в соседней больнице либо транспортируют туда пациента.

Чудес не видел

Единственная защита пациента, который не хочет, чтобы его реанимировали, — не вызывать скорую. Но для этого требуется развивать паллиативную помощь. Это необходимо, чтобы человек не чувствовал себя брошенным, без медицинской помощи и его умирание проходило максимально комфортно. Сейчас ведь как бывает обычно? Сообщает умирающий свою волю родным. Те соглашаются. Наступает ухудшение. Допустим, дыхательная недостаточность. Для неподготовленного наблюдателя — страшно видеть, как человек в агонии хватает ртом воздух. Родные в панике, им хочется чем-то помочь умирающему. Как это сделать — им никто не рассказал. Они срочно звонят в скорую. Система запускается.

Бывает, что родственники лишь на словах соглашаются с последней волей близкого. Человек же болеет, мало ли что он там говорит. И втайне намерены героически бороться за его жизнь до последнего. Хотя на самом деле они борются за себя. Чувство вины, что не использовали все шансы, не так себя повели в трагический момент — страшная вещь. Этим можно мучаться до конца своих дней. Часто просят: «Сделайте что угодно. Лишь бы жил, неважно какой». А когда случается это «неважно какой», когда вместо веселого папы перед ними оказывается неподвижное, ничего не умеющее тело в проводах и приборах, мнение меняется быстро.

Понятно, что любой из нас ждет какого-то чуда. А вдруг случится что-то такое, что умирающий выздоровеет. Один мой зарубежный коллега часто говорил: чудеса произойдут вопреки ожиданиям, молитвам, просьбам, нашим действиям или отсутствию действий. Нужно исходить из-того, что ничего сверхъестественного, как правило, не бывает. Я много лет работаю в реанимации, но чудес не видел. Невероятные вещи случались. Но невероятные они только на первый взгляд. Начинаешь подробно изучать и видишь, что изначально где-то закралась ошибка: диагноза, анализов.

Недавно всех всколыхнула история 10-месячного Чарли из Лондона. У мальчика с рождения было неизлечимое генетическое заболевание, которое стремительно прогрессировало. Все возможные способы помощи были исчерпаны. Родители не верили и требовали от врачей продолжать спасать. Больница обратилась в суд с просьбой получить разрешение на отключение аппаратов жизнеобеспечения. Суд удовлетворил иск. Это был своего рода прецедент. И, думаю, англичане специально пошли на такой шаг. Родители настаивали лечить этого мальчика за счет государственных средств, что очень дорого и бессмысленно.

Бабушка была прикована к постели шесть лет. Последствия инсульта. Она все никак не могла поверить, что больше не может ходить. И каким-то образом умудрялась скатываться с кровати. А была она очень грузной. Мы с мамой за ней ухаживали вдвоем. Я тогда еще училась в школе. Придешь с занятий — а она на полу. Мать в другом городе работает, быстро добраться до нас не может. Надо искать соседей, чтобы помочь поднять ее на кровать…

Бабушка прошла все стадии деградации от физической до психической. Она была крепким человеком по жизни, и в общем-то оптимистом. Но в последние годы открытым текстом просила, чтоб мы ее убили… Она умерла в 1991 году.
А я с тех пор думаю о сценариях собственной старости и смерти. Потому что знаю, какими могут быть последние годы, когда даже лечащий врач просит не звать его, если больной начнет умирать. Потому что продление такой жизни — глумление над человеком. Я знаю, что лично мне никакое проживание за городом не нужно, никакая геронтология и воскресные ужины с детьми, если я не буду владеть своим телом. Мне будет плохо, если тело станет мне клеткой.

Ольга, 47 лет.

Финансовая пирамида

Экономические вопросы тут пересекаются с этическими. Рано или поздно над проблемой придется задуматься любому государству. Медицина совершила скачок. Уровень оказания помощи вырос, система организации здравоохранения улучшилась. Летальность в первые сутки попадания в стационар снизилась. До больниц начали доезжать люди, которые раньше умирали дома или в машине скорой. И это замечательно. Но из этих «доехавших» к нормальной жизни по статистике смогут вернуться примерно 10 процентов. В остальных случаях мы получаем застывших пациентов. То есть тех, кто не умер, но и не вылечился и требует постоянного ухода. Их становится все больше. Это как финансовая пирамида.

Я считаю, что у человека должно быть право распоряжаться собой. И если пациент вступил в терминальную стадию болезни, а это всегда видно, он сам должен решить, стоит ли ему с помощью новых технологий продлевать свое время. Чтобы предоставить возможность выбора, необходимо внести какие-то дополнительные изменения в закон, прописать, как могла бы выглядеть процедура. Причем предусмотреть все до мельчайших подробностей. Когда пациент в сознании — один вариант. Если не может общаться — другой. В этом случае работа психиатра с больным — обязательна. Встречи должны проводиться несколько раз. Это важно. Потому что сегодня депрессия, а завтра — настроение хорошее, и даже в таком плачевном состоянии хочется жить. Вероятно, все должно фиксироваться на бумаге, видео. А потом пакет документов отправляется в суд, который и принимает окончательное решение.

Многие называют возможность отказа от дальнейших медицинских вмешательств пассивной эвтаназией. Я так не могу сказать. Причина смерти тут — болезнь, а не действие или бездействие кого-то. Во многих странах существуют правила, по которым лечение в связи с бесперспективностью может быть прекращено. В нескольких штатах США есть протокол отключения от ИВЛ. Интерпретируется он так: у пациента убирается аппарат, чтобы он умер от своей болезни. Есть два визита врача с интервалом в месяц. Решение принимается уже после последнего осмотра, когда становится ясно — есть ли вероятность динамики. То есть это не просто так: я сегодня хочу умереть. О том, как это происходит, снято много фильмов. Кто-то остается дома, кто-то уезжает для этого в медучреждение. Вводятся большие дозы седативных препаратов. Они не способствуют приближению смерти. С их помощью убираются возможные болевые синдромы и страх.

Тема «надо ли спасать тех, кто не хочет» сразу дробит врачей, да и самих пациентов на несколько лагерей. Большинство машут руками и тут же говорят об этике. Но обычно вопросами морали начинают прикрываться тогда, когда не решены юридические и организационные проблемы. Лично я не вижу этических препятствий. Просто нужно помнить о том, что всегда у нас должен стоять во главе угла пациент. Что он выберет — на это и нужно ориентироваться.

В благотворительном фонде помощи больным БАС «Живи сейчас» говорят, что иногда страшные трагедии случаются не только из-за несовершенства закона. Причина может быть и в неуважении решений другого человека. А также в страхе смерти, из-за которого люди боятся откровенно говорить друг с другом.

Эта история случилась несколько лет назад в одном провинциальном городе, в нескольких часах езды от Москвы. Доктор Н. был известным реаниматологом в городе, с нуля создал и «выбил» оборудование для отделения реанимации и интенсивной терапии в своей больнице. Когда Н. исполнилось 55 лет, начались проблемы со здоровьем: нарушилась координация движений, стало трудно ходить. Жена и дети изо всех сил в его присутствии изображали жизнерадостность, демонстрировали, что все хорошо: «Это у тебя, наверное, остеохондроз».

Поскольку Н. был хорошим врачом, он уже давно поставил себе правильный диагноз — БАС. Вероятную цепь «ухудшений» при этой болезни он предвидел. Н. ждал, что скоро не сможет сам дышать и готовился к этому. Родным запретил, чтобы его реанимировали. То же самое передал и коллегам. Правдами-неправдами добился того, чтобы дома отключили все телефоны. Как позже признался — чтобы не было возможностей набрать «03». Жена плакала, вроде бы согласно кивала. Но твердила: «Не думай о плохом. Скоро поправишься».

Когда у мужа начался приступ удушья, она успела добежать до соседей и вызвать скорую. Н. привезли в больницу, где он работал, в свою родную реанимацию. Интубировали, подключили ИВЛ. Первое время Н. пребывал в медикаментозной коме, поскольку врачам приходилось бороться с осложнениями — пневмонией, желудочным кровотечением. Когда Н. пришел в себя, то как врач понял, что просить коллег отключать аппараты он не имеет морального права. Тогда он убедил их снова погрузить его в сон. Через несколько месяцев Н. умер, так и не придя в сознание.

В Британии разрешили без суда отключать пациентов от аппарата

Кетти Рензенбринк вспоминает, как ей тогда казалось, самые страшные моменты в жизни. Ее 16-летнего брата Мэтти сбила машина. Тяжелейшие травмы, многочасовые операции, мальчишку буквально вернули с того света.

Кетти Рензенбринк: «В одном из отчетов врач написал: „Я еще никогда не видел пациента с такими сильными повреждениями мозга“».

Однако то, что было дальше, оказалось еще тяжелее. В своих мемуарах Кетти напишет: «Мы молились, чтобы он выжил, но, кажется, молиться нужно было не об этом». Врачи были бессильны поставить подростка на ноги. После аварии он остался в так называемом вегетативном состоянии — у него сохранились минимальные двигательные рефлексы и никакого проблеска сознания. Максимум, что он мог, дышать и едва приоткрыть глаза. Он был прикован к постели, ел и пил только с помощью системы жизнеобеспечения.

Кетти Рензенбринк: «Хирург сказал моему отцу: мы спасли жизнь вашему сыну, но не уверен, что поступили правильно».

Больной в вегетативном состоянии может находиться годами. В случае Мэтти это длилось 8 лет, после чего семья решила прекратить страдания как его, так и свои. Принимая и без того непростое решение, родственникам пришлось пройти еще один круг ада и обратиться в суд по защите прав юридически недееспособных людей, чтобы получить разрешение на отключение аппаратов жизнеобеспечения.

Разбирательство заняло месяцы, в других случаях оно могло длится и годами. Эта система вызывала множество вопросов, например, почему подобные решения принимают судьи, а не врачи или семья, не говоря уже о моральных аспектах и о том, можно ли назвать вегетативное состояние жизнью? И чего хотел бы сам человек, оказавшийся в такой ситуации?

Чтобы изменить систему потребовалась четверть века. После очередного дела Верховный суд все же постановил, что в прямом смысле вопрос жизни и смерти должен решаться исключительно с совместного согласия семьи и врачей. Однако против выступили правозащитники. Они называют решение откровенно жестоким. Их доводы: такие больные дышат самостоятельно, то есть «отключение систем жизнеобеспечения», о чем и идет речь в решении суда, будет означать, что пациента обрекут на смерть без еды и воды. К тому же человек уйдет не сразу, а спустя лишь несколько дней. Подробности — в репортаже корреспондента Антонины Кукушкиной.